Ольга Седова
5 января в 11:37 ·
Факт: Европа и США уже более столетия спасают Россию от голода и разрухи. Но каждый раз, чуть "нарастив жирка", Россия бросается с кулаками на своих опекунов.

Люди, лишившиеся своих домов, часто жили в так называемых «Гувервилях», или городках из лачуг, которые были названы в честь президента Герберта Гувера. Также в ходу были выражения «гуверовская похлебка» (еда, выдававшаяся в бесплатных столовых),«гуверовское одеяло» (газеты, которые служили в качестве одеял), «гуверовы свиньи» (американские зайцы, употреблявшиеся в пищу) и «гуверовские повозки» (сломанные автомобили на лошадиной тяге).

Nadya Tolokonnikova добавила 2 новых фото.
(письмо Жижеку мое новое)

Дорогой Славой, доброго вам дня!

Так случилось, что ваше последнее ко мне письмо застало меня уже не в тюрьме. Что немало удивило меня, потому что пока я сидела, меня не оставляла какая-то иррациональная, беспричинная совершенно уверенность в том, что тюрьма - это навсегда.

***

В некотором смысле тюрьма - действительно навсегда. Только нас с удовольствием выгнали из наших колоний, как мы с моей "подельницей" Машей Алехиной немедленно начали работу над движением "Зона права", целью которого является перевоспитание тюремных начальников и установление института протеста в лагерях. Прежде всего - в лагерях женских, поскольку именно женщины-заключенные бывают тотально лишены голоса. Почему так? Вероятно, женщин слишком долго убеждали в том, что им необходимо "сильное плечо". Они действительно, как показывает практика, часто верят в эту чертовщину. И "сильное плечо" свое они, будучи в заключении, находят в тюремной администрации. Наша, "Зоны права", задача - предоставить им другое плечо.

Нам с "Зоной права" предстоит разрешить старый вопрос о том, могут ли, простите, угнетенные говорить. Как могут женщины-заключенные говорить на другом языке помимо языка, утвержденного тюремного администрацией? Как могут иметь картину мира иную, нежели навязываемую администрацией? История про формирование субъекта в тюрьме - очень значимая история.

Российская тюрьма - это остров узаконенного тоталитаризма, где происходит унификация мыслей и действий людей. Причем унифицирующий шаблон имеет очень мало общего с официально провозглашаемой тюрьмами концепции материнства, православия и уважения к закону. В действительности поддерживается падение и разложение человека, столь удобное администрации. Поддерживается высокий уровень агрессии, приветствуются беспричинные злоба и ненависть. Вправе ли мы называть это исправлением? Или же это - формирование рабски послушного, угнетенного, униженного существа? Или же существа тотально двуличного, циничного, лицемерного, живущего по старому сучьему закону "умри ты сегодня, а я завтра"? И как быть с тем, что становление личности начинается там, где человек в состоянии хотя бы попытаться переосмыслить предпосылки, формирующие его повседневность? Как возможно становление, если протест вызывает дьявольскую совершенно злобу и месть со стороны представителей власти?

Тюрьма - навсегда. Еще и потому, что она не по книгам, а на собственной шкуре заставляет понять структуру отношений власти, подчинения и протеста в сообществе, предельной целью которого положена унификация и деградация. В сообществе, к созданию которого de facto стремится любая элита, власть которой не ограничена.

Все, что можем мы сегодня противопоставить превращению наших обществ в тюрьму - это абсурдная, безосновная вера в то, что иное положение дел возможно. Сможем ли мы заразить нашими мечтами других, пока нас опять не лишат голоса - поместив, например, в тюрьму?

***

На днях мы ездили в исправительную колонию №2 Нижнего Новгорода, где сидела Маша Алехина. Мы ехали туда, чтобы поддержать заключенных женщин, которые посмели не согласиться с тем, что тюремная администрация всегда права. Эти женщины идут против лагерной администрации в суд, оспаривая законность своих унизительно маленьких зарплат - 7-10$. У вокзала Нижнего Новгорода на нас напала банда человек десяти, заливая глаза едкой эссенцией. Мы не сопротивлялись, но просили атаковавших объяснить, зачем они это делают. В результате мы имеем ожоги глаз, а также сотрясение мозга и заштопанный врачами лоб Маши Алехиной.

Когда ко мне применяют физическое насилие, моя установка на дружеское и расположенное отношение к оппонентам претерпевает испытание. До какой степени можно сохранять расположение? В какой момент эта установка станет реально опасной для жизни? Когда я размышляю о возможных линиях своего поведения, мне не дает покоя тот случай, когда апостол Павел, убегая от преследователей, спустился в корзине с городской стены Дамаска. "В Дамаске областной правитель царя Ареты стерег город Дамаск, чтобы схватить меня; и я в корзине был спущен из окна по стене и избежал его рук" (2 Кор 9:32). Это эпизод стал для меня одним из ключевых, поскольку он открывает возможность сопротивления, спасения собственной жизни, расчета, даже хитрости в апостольском христианстве.

***

Славой, не так давно вы говорили о том, что неплохо нам с Алехиной было бы высказаться относительно Эдварда Сноудена. Все не слишком просто, когда Сноуден живет в твоей стране под прикрытием тех спецслужб, которые заказывают и курируют нападения на тебя и твоих друзей. Эдвард Сноуден в данный момент оказался в крайне неловкой ситуации, когда он, борец за свободу распространения информации, одним своим нахождением в России - хочет он этого или нет - легитимизирует информационную политику Кремля. Кремля, который ведет агрессивную пропаганду по ТВ, уничтожая все независимые каналы, потворствуя убийствам независимых журналистов - таких профессионалов и героев, как Анна Политковская. Однако Сноуден поставлен в такое гнетущее положение, в котором он больше не может разоблачать. Он живет в России, но он не может сказать правды о том, как информация собирается и распространяется в России. Он вынужден молчать. Российские спецслужбы и пропаганда используют Сноудена в своих грязных играх - и мне, как российскому активисту, тяжело за этим наблюдать. Безусловно, преследование Сноудена является серьезной ошибкой США, которая делает слишком много для уничтожения возможностей реальной демократии во всем мире. И я вижу, как эта ошибка - путем циничного использования Россией разоблачителя Сноудена - выливается в стабилизацию консервативной информационной политики Кремля.

***

В одном из ваших интервью вы говорили о том, что даже сочинили бы эссе, критикующее Pussy Riot за чрезмерный консерватизм. Я догадываюсь, о чем вы говорите, но мне было бы все же безмерно интересно, если это эссе все-таки увидело бы свет.

Pussy Riot - это маска, упрощающая, модернизирующая маска. Тюрьма, клетка - это тоже маска, другая маска. Эти маски помогают людям нашего поколения избавиться от цинизма и иронии. Когда ты надеваешь маску, ты выходишь из своего времени, ты покидаешь мир, где любая искренняя позиция будет высмеяна, ты перемещаешься в мир мультгероев, где живут Сейлор Мун и Человек-Паук - очень модернистские ролевые модели. Где-то там же, в этом мире, обитают другие наши ролевые модели - Малевич, Дзига Вертов, Кандинский. Pussy Riot потому и оказались столь эффективны, что их посыл до невозможности прост, минималистичен до неприличия, оттого звучит ясно и громко. Маски для участниц Pussy Riot несут психотерапевтическую, если угодно, функцию: да, мы тоже принадлежим к исполненному иронией поколению, но вот - мы надеваем маски и редуцируем нашу импотентную иронию, мы идем на улицы просто и без прикрас говорить о том, что важно.

***

Самые пронзительные речи, тексты и поступки рождаются из модернистского редуцирования, модернистского эпохе. Кризисные положения - тюрьма, война, описанный вами кризис демократии (когда люди испытывают тревогу, перестав доверять элитам и осознав, что решение теперь действительно зависит от них самих) - способствуют такому эпохе.

Никто не говорит о современной России точнее, чем демонстранты 6 мая, отправленные сейчас в лагеря на срок до 4 лет лишения свободы. Вот что они говорили в своих последних словах на суде: "Мы взяты в заложники властью у общества. Нас судят за болезненное ощущение чиновников от гражданской активности 2011-2012 годов, за фантомы полицейских начальников. Нас сделали персонажами спектакля наказания общества" (Алексей Полихович), "Я почему-то уверена, что я даже в тюрьме буду свободнее, чем многие из них, потому что моя совесть будет чиста" (Александра Духанина). Мало кто сегодня говорит эти простые, ясные, но страстные вещи, и только люди из-за решетки произносят их.

В последние дни в России происходит мобилизация искреннего высказывания из-за угрозы военных действий в Крыму. Журналисты, поэты, художники пишут пламенные тексты против войны. Школьные учителя рапространяют по всем своим знакомым алармистские призывы выходить на демонстрацию за мир. Люди выходят на улицы с антивоенными плакатами и запускают в небо голубей мира, хотя отлично знают - через минуту все будут жестко арестованы полицией. И я приветствую это настроение, когда люди прекращают сомневаться и иронизировать, но обретают решительный голос.

К слову, государственной российской журналистикой прием модернистского, наполненного страстью/пафосного высказывания используется сегодня куда успешнее, чем журналистикой иной, независимой/оппозиционной. Спикеры государственной пропаганды, я вынуждена признать, сейчас берут от агитационной методики раннесоветского авангарда больше. Разделяя лозунг Бурдье "За ангажированное знание", я хотела бы видеть больше горения и личной, эмоциональной вовлеченности в высказываниях и жестах тех, кто сегодня выступает против несвободы, унижения, коррупции и отсутствия перспектив достойной жизни в России.

Невозможно не симпатизировать пассионарности украинцев на киевском Майдане. Упорство, смелость и - не побоюсь этого слова - героизм, с которым украинцы, от рабочего до топ-менеджера, отстаивают свои политические интересы, является, безусловно, настоящим чудом. И оно стоит в ряду таких событий, как превращение воды в вино в Кане Галилейской.

Ожидаю вашего ответа,
с уважением,
Надя.